Евгений Косовских: о человечности, помощи бездомным людям и другой медицине

Как зародилась идея создания проекта «Другая медицина»? Почему именно такое название, почему было выбрано слово «другая»?

Я 10 лет работал ветеринарным хирургом, и мое первое образование — ветеринарный врач. А в ветеринарии если ты врач, то врач всего на свете. Я понял, что все-таки хочу в медицину. Так как второе высшее — это дорого, я пошел учиться в медицинский колледж на фельдшера. Поступил и в приемном покое увидел, как к бездомным людям не очень хорошо относятся. Да, может, это вина и самих бездомных людей, но медперсоналу можно было быть потактичнее. Когда на мороз выгоняют пинками со скандалом… Человек уходит, и у него такая грусть на лице. Я понял, что нужно сделать так, чтобы они вообще в больницу не попадали никогда, то есть профилактику сделать. Я об этом подумал и куда-то в голове отложил. Потом иду, и двое бездомных сидят, замерзают возле подъезда, их даже никто не пускает. Я их пустил, вынес им чай, у одного были какие-то тряпки на ноге, говорит, рана. Я отвечаю: «Давай, снимай, я сейчас тебя обработаю, мне несложно». Я обработал, и они рассказывают, что у них еще на трубе есть ребята. Мы договорились, что сходим туда на следующий день. Все, так я с ними сдружился, помог им, потом узнал, что у нас есть «Пища жизни» в Челябинске, и пошло-поехало: приезжал туда, где их кормят. Я понял, что мы делаем больше, чем на обычных приемах — общаемся по-человечески, как-то совсем все по-другому. Мы осознали, что у нас немножко другая медицина, и отсюда получилось такое название. Это уже 2017 год был, да. Через год это настолько вошло людям в голову, что сейчас все говорят: «Ну это же другая медицина, совсем. Не такая, какая в больницах».

Как ваш проект развивался? На каком этапе вы смогли перейти от вашей личной помощи ко всему этому великолепию?

Ну, почему великолепию, у меня еще очень много идей и планов. Как все развивалось? Оно как-то само, честно говорю. Вот у меня были мысли, что нужна своя машина для выездов (и это было очень сложно реализовать). А когда я мечтаю — я рисую, чтобы написать такое «письмо во Вселенную». Нарисовал машину, и потом мы познакомились с человеком, который готов был ее оплатить: мы были в командировке, и одна женщина повезла нас в очень дорогой ресторан. Я понимаю, что, наверное, она сейчас уйдет, а она говорит: «Я вообще хочу вам купить машину». А я ее вижу 5 минут. Спрашиваю: «Что?» Она отвечает: «Вы не бойтесь, я понимаю ваш взгляд, просто у нас с мужем есть деньги. Я очень люблю ваш проект, Евгений, меня это очень трогает, я хочу вам помогать». Я говорю: «Ну ладно…». Мы с коллегой быстро что-то начертили, сидели, продумывали машину. Потом искали завод. Это было непросто, мы придумывали всякие ходы. И только Нижний Новгород согласился на базе Ford Transit переделать машину так, как нам надо. Она получилась уникальная; мы назвали ее «Ракета», потому что быстрая.

До этого весь проект существовал у меня в квартире, в шкафах. После медицинского колледжа я уже работал в в реанимации, в инфекции, мне очень нравилось. Нравилось, как персонал относится к лежачим пациентам, говорили: «Зайка, давай кушать» и т.д. В больнице такое не услышишь обычно. Сейчас мы с этим отделением дружим, снабжаем их, если у нас есть что-то лишнее, поддерживаем медсестер.

Потом я снял офис-склад, этого хватило на полгода, потому что начали приходить и говорить, что мы громко разговариваем, смеемся. 

Дальше было какое-то награждение, была куча СМИ, и нынешний сенатор от Челябинской области Маргарита Николаевна Павлова (а тогда она была уполномоченным по правам человека) подошла и говорит: «Евгений, может ты ко мне уже в гости придешь, мы пообщаемся». Я прихожу, а у меня вот такие планы, что я хочу и свою клинику, и гараж, и то-то. Она удивилась сначала, но затем начала искать нам помещение. Она в меня поверила, начала «дергать» администрацию, и нам это помещение предложили — оно было ужасное, убитое. Но я подумал: «А что нам отказываться?». Мы начали делать ремонт, и её вдруг назначают сенатором. Я говорю: «Вот видите, все возвращается». Мы потом не могли пролицензировать клинику, и сенатор в Москве ходила со мной по всем инстанциям, краснела за меня. Сударенко Юлия Александровна — уполномоченный по правам человека в области — тоже помогала.

В 2020 году у нас было открытие — тогда это называлось центр «Другая медицина», был склад и место для волонтеров, а мы выезжали. Мы отремонтировали не все, частично помещение было заброшено, потому что у нас не было денег. Там потолка не было, все было понакидано, подвал был затоплен. Машины еще не было, ее нам позже согласились сделать за 3 миллиона. Через какое-то время я понял, что у нас только один медицинский кабинет, и мы в него не влезаем вообще, а к нам начали приходить врачи, помогать. Я понимаю, что нужно делать ремонт дальше; мы опять обращаемся в «Леруа Мерлен», миллионов на 5 нужно было всего сделать. Мне говорят: «Жень, ну вкусы-то умерьте». Я отвечаю: «Ну а что делать? Давайте уже сделаем хорошо». А им сама идея нравится, это что-то новое для России. В итоге они подключились, мы нашли строителей, и они даже строителям за ремонт заплатили. За год нам этот ремонт сделали. Очень часто люди просто писали, что хотят помочь, например, умеют водосчетчики устанавливать. Я их знать не знал, а они приходили, сами все делали, как-то группировались. Это было очень по-душевному, ребята своими силами делали клинику. Теперь они все периодически, ненавязчиво пользуются нашими услугами. Приятно, что мы в ответ можем чем-то помочь.

После ремонта было открытие, приезжал губернатор Алексей Леонидович Текслер, рад был, что мы открыли в Челябинске клинику для бездомных людей. Мне, конечно, было очень приятно. 

Вот так проект и развивается. Потом к нам начали приходить студенты, говорить: «У вас так здорово, хочу работать». Дальше одна поликлиника попросила нас помочь с паллиативными пациентами, мы написали грант, выиграли, приняли к себе на работу врачей, взяли к себе больных и работали с ними — пеленки, чай, еда, узи… Если уж работать, то работать. К сожалению, эти люди уходили, но они умирали в чистоте, без боли. За год мы вымотались, ушла часть волонтеров, часть сотрудников, потому что это было очень тяжело, но было такое время, да. Сейчас уже все успокоилось.

Со временем к нам стали подтягиваться врачи, которые хотели помогать. У нас уже пациентов столько нет. И потом пошло — звонят, например, с Курганской области насчет серьезного заболевания кожи, ведь детского аллерголога и дерматолога у них нет. Они приезжают, ночуют у нас, утром приходит наш дерматолог, дает лекарства, они сдают анализы и уезжают. Я понимаю, что вот, нужно развивать медицинский туризм. Потому что специалисты у нас есть, они готовы помогать, а пациентов не хватает — бездомных реально не так уж много, чтобы держать полный штат. Мы тогда можем помочь тем, у кого нет специалистов. Приезжали с Нижнего Тагила к неврологу, потом из поселка приехала мать с дочкой, которой 40 лет. У дочки была онкология головного мозга, им нужно было где-то жить 2 недели. Они спали у нас в процедурном кабинете на койках, мне было так неловко. Они говорят: «Женя, спасибо, мы хоть не на улице». Как-то утром мы просыпаемся, а на кухне стоит кастрюля с манной кашей с маслом деревенским, а рядом записка: «Ребята, завтракайте, хорошего вам утра». Я им запрещал убираться, что-то делать, потому что нужно было восстанавливаться. И я как-то лежу ближе к ночи, слышу кто-то «шабаркается», выхожу — на кухне тишина, но слышу дыхание. Я включаю свет, а они стоят: одна со шваброй, вторая на подоконнике. Говорят: «Женя, ты будешь ругаться, но нам неудобно», я уже отвечаю: «Ладно, мойте, я пошел». Мне самому стало неудобно, что я на них «наезжал». Вот поэтому, наверное, и «Другая медицина». 

А вот насчет грантов, сколько их было в жизни вашей организации?

Первый грант мы выиграли на 500 тысяч. Я вообще боялся его писать, потому что это всегда ответственность. Это твое имя, твоя организация; репутацию можно нагонять всю жизнь, а потерять за 5 минут. И вот в Миассе было обучение, я приехал, послушал, подошел к организаторам, к куратору Паше. Он говорит: «Евгений, пишите, как напишете». Мы потом сидели, придумывали, и нам дали грант. Нам это понравилось, мы отчитались, все отчеты приняли сразу на ура. Мы написали следующий грант на 1,5 миллиона, потом на 3. Мы брали 6 президентских грантов.

Стоматология полностью сделана за счет грантов губернатора — компьютер, оборудование, инструменты, установка. Все остальное оборудование — это все за счет грантов президента.

Поэтому грантов много, сейчас они — наш основной источник финансов. Раньше нам очень хорошо помогали пожертвования, но когда люди увидели, что мы пишем гранты, что нам что-то приносят, то стали меньше помогать финансово.

Как бездомные люди находят вас? Наверное, узнают через сарафанное радио?

Совершенно верно, сарафанное радио в этом случае работает. Мы сначала клеили на пункты приема макулатуры и вторсырья бумажки с надписями типа: «В субботу в 14:00 будет врач по этому адресу». А потом сарафанное радио, да, чем оно еще хорошо — мы в курсе, если кто-то из бездомных ушел домой, кто-то умер, кого-то положили больницу. Кстати, их сейчас на улице у нас очень мало стало, это хорошо. И когда появляются новенькие, их сразу же берут и к нам притаскивают, а мы им говорим возвращаться домой. Потому что проблема в том, что, когда человек проживет на улице больше года, его потом с улицы очень тяжело забрать: он себе уже отбил трубу, у него свои собаки, свои обязанности; он не может оттуда просто уйти, он уже адаптировался. 

Вы говорили про выгорание, а сейчас с этим как? Есть штат сотрудников, который готов работать и точно не уйдет?

Да, у нас были сотрудники, у которых произошло... Ну, не совсем выгорание. Выгорание — когда ты приходишь на работу без души. Они шли нормально, но им было тяжело видеть эти ситуации, когда человек делает последние вздохи и на твоих руках уходит. Они были не готовы к этому.

А так нет, у нас все бегают на работу. Кристина знаешь какие булочки у нас стряпает? Ооо! Мне иногда даже кажется, что студенты помогают из корыстных целей, особенно те, кто живет в общежитии: они приходят помогать и заодно тащат с собой сумку белья, а пока у них все стирается, они ждут, пока Кристина испечет пирог.

Какие направления помощи у вас есть? 

У нас есть паллиативное отделение, стоматология, есть врачи общей практики. Есть лабораторные исследования, то есть мы берем кровь и отправляем в лабораторию нашим друзьям, и нам приходит официальный ответ. Выездная служба у нас есть: мы выезжаем либо на места ночлега бездомных людей, либо к паллиативным пациентам, либо просто к нуждающимся людям. Бывает, что даже больницы нас «дергают», мол, приезжайте, помогите, вы же добрые. И мы едем. Нам человека жалко. Человек-то не виноват, что у них «дурдом» в поликлинике. 

Как вы видите дальнейшее развитие проекта? 

О, я вижу большой стационар, где бездомных на скорой привозят, чтобы мы все помыли, все обработали, положили, привели их в порядок и так далее. У нас и так это бывает, но стационар необходим.

Вообще к нам очень много людей из разных городов обращается в морозы. И у нас есть идея сделать колл-центр помощи бездомным людям, чтобы человек в подъезде каком-нибудь увидел номер, позвонил на горячую линию, а ему ответили ребята, что-то объяснили. Причем не обязательно им иметь медицинское образование, душу надо иметь, входить в положение.

У нас сначала была такая образовательная база, куда студенты приходят для обучения, а теперь у нас стоматолог пишет первую в России аспирантскую работу на тему «Оказание стоматологической помощи бездомным людям». То есть мы сейчас будем выступать как научно-исследовательская база. Специалисты из медицинской академии в Казани тоже хотят проводить исследования на базе нашей клиники. Я считаю, это круто. Такими темпами наши бездомные скоро в Германии будут лечиться. Это, естественно, смешно, но дай Бог, чтобы все задуманное получилось.

У меня еще есть идея брать студентов из сел и деревень, которые хотят идти в медицину, но не могут. Мы прокормим, одежда есть. Мы уже так брали парня в прошлом году, он поступил в медакадемию, сейчас устроился санитаром. В этом году у нас уже двое таких ребят. Но с ними надо заниматься, да. Мы можем детям дать шанс, чтобы потом они могли перекрыть «врачебный голод» в деревнях.

Есть ли в планах какие-то психологические, социально-культурные программы по адаптации бездомных? 

Я вот это не совсем люблю, потому что, мне кажется, что это тяжело, лично для меня. Мы не занимаемся психологией — не адаптируем их, не учим правильно тратить деньги; у нас это обычно бывает само собой. У нас нет цели их всех вернуть домой — у нас цель, чтобы бездомный завтра не умер, чтобы у него было время подлечиться и, возможно, уйти с улицы самостоятельно. А то, что они у нас возвращаются домой, делают документы, устраиваются на работу – это как бы побочный эффект. Иногда говорят: «Бездомные — грязные, вонючие, они же все равно останутся на улице, зачем вы им помогаете?». Я считаю так: даже если мы поможем одному человеку из ста — проект уже реализован; даже если один человек не станет инвалидом, не умрет, значит, мы не зря потратили силы, значит, уже все хорошо.

Наша сотрудница Лада на выездах с ними и песни поет, и танцует, и пляшет, зимой Дед Мороз к ним выезжает. По идее нужны такие мероприятия, но для меня это тяжело, у других сотрудников тоже нет времени. Пока у нас нет человека, который занимается другими волонтерами, мероприятиями массовыми. 

В России вы первая такая организация? 

У нас была доктор Лиза, но она больше брала паллиативных пациентов; она кормила бездомных людей, их лечила. Потом мы начали делать выезды. Затем в Петербурге появился Сергей Иевков, проект «Благотворительная больница». А вот именно доступная клиника и выездная служба — мы первые, да.

А в мире насколько это развито?

В Мюнхене я был, при монастыре у них есть небольшая клиника, три кабинетика. Там принимают невролог, хирург, терапевт, анализы берут, все. А такого масштаба нет. Я вот и хотел, как у них. Начал делать, и получилось лучше. 

Мы были в Чехии, организация «Армия спасения» при церкви. У них там тоже а-ля приют дневного пребывания, так же выезжают на улицы — кормят бездомных и дают лекарства. Волонтеры там в основном студенты, но они часто считают, что низко помогать таким людям. По всей Европе такие организации есть.

В Индии мы были, там вообще был госпиталь-шалаш в джунглях, это сложно назвать клиникой, больше пункты приема.

В мире нас знают, в Германии даже ждали.

Если волонтеры захотят к вам прийти, то как это можно сделать?

Они заходят на сайт, заявку подают. Но лучше писать в сообщения группы. С медицинским образованием волонтеров стараемся брать в кабинет, но сначала я их проверяю: как полы помыли, как инструменты обработали и так далее, без этого дальше нельзя. Нам нужны постоянные волонтеры, чтобы мы с ними выезжали, помогали, а то сейчас все закончили вузы и колледжи, работают.

Если нет мед образования, то волонтеры помогают на складе, занимаются с другими волонтерами, убираются в клинике, кто-то, например, организовывал мероприятия. Пока у нас около 18 волонтеров, но это в общем. Есть ребята под конкретные задачи. На выезды с собой мы волонтеров всегда берем, не стесняемся.

Интервьюеры — Степан Рявкин, Наталья Кучеренко. Автор текста — Наталья Кучеренко.